В памяти жительницы Курганья Республики Беларусь 95-летней Мираиды Иосифовны Юркевич до сих пор живут холодные вёсны в болотах и яркий цветок на броне первого советского танка.
Шестнадцатого мая ей исполнится 96 лет, но она до сих пор в деталях помнит своё военное детство. В июне 1941 года ей было всего 11. И что будет впереди, она и представить себе не могла.
— Зинаида Иосифовна, помните первый день войны?
— Наша семья жила в центре Кленника, и я помню, как с утра в сельсовет бежали взволнованные мужчины. Помню, как их провожали, как плакали женщины. Мы, дети, тогда ещё совсем не понимали, что это значит — война. Уже через пару дней в пятистах метрах от колхозного двора опустились парашюты. Мы видели, как спускались молодые, здоровые немцы. Помню, рядом стояли мотоциклы, на которые они сели и уехали. В панской усадьбе в Шипянах они организовали гарнизон.
Вскоре в нашей деревне появились полицаи. Жизнь превратилась в сплошной страх. Позже стали организовываться партизанские отряды, и мой папа, Иосиф Алексеевич Кудин, стал связным. Чтобы отвести подозрения, с собой на задания он брал меня.
— Когда впервые стало по-настоящему страшно?
— Помню первую облаву. Мужчин собрали отдельно, а женщин с детьми заперли в клубе. У мамы на руках был наш младший брат — ему было 7 месяцев. Мы сидели в тишине, а малыш всё пищал от голода. Мама упросила немцев отпустить её домой приготовить еды. Она наварила целый чугун картошки, только помыла, даже не чистила. Принесла в клуб, раздали эту картошку голодным детям. А маленькому братику мама разжёвывала картофельный мякиш, клала в тряпочку и давала вместо соски. Так он и выжил на этой картошке около 4 дней. Потом нас отпустили.
Позднее нас заставили собраться и выехать в Смолевичи. Мы ехали на двух подводах вместе с соседями. В лесочке между Шипянами и Курганьем мы увидели тело нашего дяди, папиного брата. С нами ехали его жена и двое маленьких сыновей…
Папа тогда строго сказал нам всем: «Там впереди лежит Володя. Не плачьте и не бросайтесь к нему. Иначе убьют нас всех». И мы ехали мимо родного человека, затыкая себе рты кулаками, чтобы не разрыдаться на виду у конвоя.
Дядю немцы назначили его писарем. Официально он работал на немцев, но тайно подделывал документы для партизан. На него донесли. Дядю убили, а тело бросили у дороги, чтобы запугать всех, кто будет проезжать мимо. Хоронить не давали.
Нас привезли в Смолевичи. Мы не знали, что делать, и три дня перебивались у знакомых в Рябом Слупе, а потом нам разрешили вернуться. Приехали домой, а там пустота.
Жить становилось всё тяжелее. Когда немцы взорвали мельницу в Рудне, зерно пришлось молоть на ручных жерновах. Из такой муки хорошего хлеба не испечёшь. А раньше мама пекла много хлеба для партизан. Сейчас они приходили к нам только в баню. Наш дом стоял в центре деревни, на перекрёстке, и мы постоянно стояли в «карауле» — чтобы предупредить, если покажутся немцы.
— Вторая облава была позднее?
— Да, в марте 1943 года. На Кленник сбросили две бомбы. Одна упала на колхозный двор, а вторая — в наш огород.
— Вы говорили, что детям приходилось прятаться в болотах?
— Да, весной родители отправляли нас, детей постарше, в лес. Боялись, что молодёжь угонят в Германию. Дома оставались только маленькие. Мы не всей деревней в одном месте сидели — рассредоточивались. У кого-то была землянка, у кого-то — шалашики или просто вбитые в землю палки с привязанным покрывалом. Летом-то было тепло, вот весной и осенью — очень холодно.
Домой за едой добирались болотами, часто промокали, болели. Месяцами спали, не раздеваясь. Костёр жгли очень осторожно, чтобы нас не заметили с воздуха. И так до июля 1944 года.
— Как вы узнали о том, что Беларусь освободили?
— В начале июля мы с соседской девочкой прибежали домой и услышали от взрослых: «Наши уже близко!». И где-то на следующий день нас забрали из леса.
Помню, как из-за кладбища показалась огромная машина, потом ещё и ещё. Мы таких раньше не видели — это были советские танки. Мой папа выбежал из дома, вынес вазон с ярким цветком-«огоньком» и поставил его прямо на первый танк. Так мы встретили наших.
За танками шли солдаты: уставшие, раненые, перебинтованные. Они искали тенёк у домов, чтобы хоть немного отдохнуть от палящего солнца. Побыли часок и пошли дальше.
— Каким было послевоенное детство?
— Мы пошли учиться, но поначалу не было ни тетрадей, ни книг — писали на почтовых открытках, другой бумаги не было. Всюду была страшная беднота. В колхозе ничего не было. Помню, папа разобрал дедовский сарай и перевез его на колхозный двор. Мы работали очень много.
— Как сложилась ваша трудовая жизнь?
— Я закончила семь классов. Сначала работала на заготовках вместе с отцом. Когда заготовительную контору ликвидировали, пошла в магазин в Шипянах. Позже меня отправили на курсы, а затем я стала работать в магазине в Курганье. Здесь и замуж вышла, родились у нас с мужем двое сыновей, построили мы дом, в котором и по сей день живу. Старшему сыну уже 70, младшему — 65, оба живут в Минске. У меня уже две внучки, два внука и пятеро правнуков.
— Такая тяжёлая жизнь и такой ясный ум. В чём секрет?
— Думаю, в том, что вместо отдыха у меня была смена деятельности, а в голове всегда были цифры. 22 года я проработала в магазине одна: и бухгалтерию вела, и приёмку товара, и убирала, и печь топила. А дома — дети, хозяйство. Мозг был постоянно занят работой, потому и сохранился.
— О чем вы думаете, глядя на то, что происходит сегодня?
— Страшно вспоминать войну. Не представляю, как старики, пережившие ту войну, сейчас живут на Украине. Сердце обливается кровью. Ведь время сейчас намного лучше, чем было у нас. Всё у нас сейчас есть. Что ещё людям надо?
Только бы был мир!
